История римских императоров от Августа до Константина. Том 4. Гальба, Оттон, Вителлий, Веспасиан - Жан-Батист Кревье
Правда, им оставалось лишь поджечь уже подготовленный материал. Среди преторианцев еще оставались креатуры Нимфидия; некоторые сожалели о Нероне и о той вольнице, в которой они жили при этом императоре; все были возмущены тем, что не получили от Гальбы никаких подарков, и даже боялись, что их статус изменят и переведут из преторианских когорт в легионы, где служба была гораздо тяжелее и менее выгодна. Однако Барбий и Ветурий полностью посвятили в свой план лишь немногих самых решительных. Они ограничились тем, что посеяли среди остальных семена мятежа, которые могли взойти в момент исполнения.
Я уже говорил, что, кроме преторианцев, в Риме в то время находились легионы и отряды легионов, приведенные в город из разных провинций по случаю последних волнений. Зараза зла распространилась и на эти войска после примера, поданного мятежниками из Германии. И все подготовилось так легко и быстро, что на следующий день после ид, четырнадцатого января, заговорщики могли бы похитить и провозгласить Отона по его возвращении с ужина, если бы не боялись трудностей, связанных с темнотой, с опьянением большинства тех, кого предстояло задействовать, и с сложностью согласовать действия солдат разных годов набора, рассеянных по всем кварталам города. Беспорядок, несомненно, был бы еще больше. Но не это соображение волновало негодяев, готовых хладнокровно пролить кровь своего принца. Они опасались, что солдаты провинциальных легионов, в большинстве своем не знавшие Отона, по ошибке примут за него первого встречного. Поэтому дело отложили на следующий день.
Невозможно было вести все эти интриги так тайно, чтобы что-то не просочилось. Гальбе даже доносили об этом, но Лакон помешал ему обратить на это внимание. Этот префект был одновременно неспособен и упрям. Он совершенно не знал солдатского характера; и любой совет, исходивший не от него, каким бы прекрасным он ни был, встречал в нем ревностного противника, который даже сердился на увещевания разумных людей.
Пятнадцатого января, дня, избранного для исполнения заговора, Отон утром, по обыкновению, явился на поклон к Гальбе, который принял его как всегда, обменявшись поцелуем. Затем он присутствовал при жертвоприношении, совершаемом императором, и с великой радостью услышал, как гадатель, исследующий внутренности жертв, предрек Гальбе гнев небес, близкую опасность и врага в собственном доме.
В этот момент его вольноотпущенник Ономаст пришел сообщить, что архитектор и каменщики его ждут. Это был условный знак, означавший, что подготовка к заговору завершена и солдаты начинают собираться. Отон удалился; на вопрос, почему он уходит, он ответил, что собирается купить старый дом и хочет осмотреть его перед сделкой. Опираясь на руку вольноотпущенника, он дошел до военной колонны, воздвигнутой на публичной площади, где его встретили двадцать три солдата, приветствовавшие его как императора. Он испугался, увидев их столь малочисленными, и, если верить [Плутарху], хотел отступить, отказавшись от предприятия, казавшегося ему слишком плохо организованным. Но солдаты не позволили ему передумать: быстро посадив в носилки, они понесли его в лагерь с обнаженными мечами. По пути к ним присоединилось примерно столько же солдат – частью посвященных в тайну, частью движимых любопытством и изумлением. Одни шли с криками, размахивая мечами, другие молча наблюдали, ожидая исхода. Трибун, охранявший ворота лагеря, то ли смущенный необычностью события, то ли опасаясь, что измена уже проникла внутрь и сопротивление будет бесполезно и опасно, без боя пропустил их. Остальные офицеры, следуя его примеру, предпочли сиюминутную безопасность чести, сопряженной с риском. Так чудовищное преступление было затеяно горсткой негодяев: большее число желало его, все остальные допустили.
Гальба всё ещё был занят жертвоприношением и, по словам [Тацита], «утомлял запоздалыми молитвами богов, уже вставших на сторону его соперника». Разнесся слух, что в лагерь преторианцев ведут сенатора, чье имя сначала не назвали; вскоре стало известно, что это Отон. Одновременно со всех сторон сбежались те, кто столкнулся с мятежниками: одни преувеличивали опасность, другие смягчали её, не забывая лесть даже в столь критический момент. Созвали совет и решили проверить настроение когорты, стоявшей на страже. Пизон взял на себя эту миссию; Гальбу же оставили как последнюю надежду, если зло потребует больших жертв. Новый Цезарь собрал когорту у ворот императорского дворца и с крыльца обратился к ним:
«Храбрые товарищи! Сегодня шестой день с тех пор, как я, не зная последствий и не ведая, страшиться ли мне титула, приближающего к верховной власти, или желать его, был назван Цезарем. Успех в ваших руках: от вас зависит судьба нашего дома и республики. Но не думайте, что я боюсь лично для себя беды. Я познал невзгоды и ныне убедился, что даже самая блистательная фортуна не избавлена от опасностей. Но скорблю об участи отца, сената и империи, если нам суждено погибнуть сегодня или – что для добродетельных столь же мучительно – купить безопасность ценою чужих жизней. В прошлых смутах нас утешало, что город не обагрился кровью и переворот совершился мирно. Мое усыновление должно было избавить от страха гражданской войны даже после кончины Гальбы. Но дерзкий рушит эти надежды.
Я не стану хвалиться родом или нравами. Перед Отоном незачем говорить о добродетели. Его пороки, составляющие всю его славу, губили империю, даже когда он был лишь фаворитом императора. Разве достоин верховной власти тот, чья изнеженность, вялая походка и женская роскошь стали притчей? Те, кто принимает его расточительность за щедрость, обманываются. Он умеет тратить, но не дарить. О чём ныне заняты его помыслы? О кутежах, прелюбодеяниях, сборищах бесчестных женщин. Для него это – привилегии власти; для империи – позор. Может ли он мыслить иначе? Никто, достигший власти через преступление, не правил по законам добродетели».
Единодушное желание человечества передало Гальбе власть Цезарей [Césars]: Гальба назначил меня своим преемником с вашего согласия. Если республика, сенат и народ – всего лишь пустые слова, то по крайней мере вам, дорогие соратники, выгодно, чтобы императоров создавали не самые подлые солдаты. Легионы восставали против своих командиров, но до сих пор верность преторианских когорт [cohortes prétoriennes] оставалась безупречной. Нерона покинули не вы – это он покинул вас. Что же! Менее тридцати жалких дезертиров, которым никогда не позволили бы выбрать даже центуриона или трибуна, назначат императора? Вы одобрите такой пример? Бездействуя, возьмете на себя вину и позор? Эта вольность распространится по провинциям: мы станем первыми жертвами, а беды вызванных ею войн падут на вас. В конце концов, то, что вам сулят за убийство вашего принца, не превышает того, что вы можете получить честно, и за верность мы одарим вас щедростью, которую другие предлагают как плату за гнусное преступление.
Речь Пизона подействовала. Солдаты, к которым он обратился, не были заранее настроены против долга; привыкшие повиноваться приказам Цезарей, они взялись за оружие и развернули знамена. Но их верность, как вскоре выяснится, висела на волоске. Марий Цельс [Marius Celsus], известный в иллирийских легионах, где ранее командовал, был отправлен к отряду этой армии, стоявшему лагерем под портиком Агриппы [portique d’Agrippa]. В другом районе находились ветераны германских легионов, которых Нерон отправил в Александрию, а затем спешно вернул. Их вызвали через старших центурионов; хотя их товарищи уже провозгласили императором Вителлия [Vitellius], эти воины проявили большую верность Гальбе, чем другие войска, из благодарности за его заботу и помощь в восстановлении после долгого плавания.
Однако все военные в Риме поддержали Отона [Othon]. Морской легион [légion de marine] ненавидел Гальбу за жестокость, проявленную им при въезде в город. Преторианцы отвергли и даже оскорбили трех трибунов, пытавшихся остановить их преступный замысел. Иллирийские солдаты, вместо того чтобы слушать Мария Цельса, направили
